Откровенность в сети

— Ффух. Славно порезвились.

— Да.

— По кружке пива?

— Это не грех.

— Точно.

Двое вышли, отдуваясь, из боулинг-клуба, и направились к ближайшему ларьку, которыми обросли, как цветными грибами, окрестности канатки.

Вокруг клубился ватный туман. Странное сочетание многолюдия и тишины, всегда удивляющее на Ай-Петри, навевало меланхолию. Присев под тентом, они получили свое «Чернігівське» и молча смаковали его, глядя в голубую бездну, зиявшую под ногами.

Оба они были полны сил, хоть и не первой молодости: одному было за тридцать, другой казался старше лет на пять или больше.

— Ну? За знакомство? — наконец спросил тот, который был младше.

— Ага.

Они лениво чокнулись.

— Прямо здесь обосновался?

— Да, в «Золотом Муфлоне».

— И я. «Дети гор», третья хата от «Муфлона». Офигительное место.

— Ага. Жена затащила. Хочу, говорит, снова в горы.

— Женат, значит?

— Стало быть, да. А ты холостяк, судя по вопросу?

— Да как тебе сказать...

— Как есть, так и говори.

— Ну... Не фартит мне, честно говоря, в этом деле.

— Чего? Такой сочный мужик, прости за правду...

— Сочный-то сочный, но, видно, сок мой им не того. Вечно в какие-то истории вляпываюсь. То в замужнюю влюбился, то бросила меня одна, то виртуальные романы...

— Виртуальные? Это как?

— Ооо. Это как вживую, только круче. Потому что в фантазии. И потрогать нельзя, и впечатлений столько, что лопаешься, блин, то ли от счастья, то ли от хрен знает чего...

— Да. Живописно описал.

— А ты что, не? Ну, понятно, ты человек семейный, тебе не до того... Где, кстати, супруга?

— Катается с Шунькой на верблюде. Шунька — это отпрыск мой, четыре года. Через полчасика должны быть... Так что, говоришь, круче, чем вживую?

— Смотря с какой стороны посмотреть. Тут не все так просто. Понимаешь, женщины — это ведь страшное западло.

— Понимаю.

— Да погоди ты!... Дай закончить. У нас равенство полов, так? Мы общаемся с женщинами, каждую минуту видим их, какие они все из себя — с фигурами, с талиями, с сиськами... Должны с ними вести себя корректно, прилично, как с членами общества, блин. Иногда они оказываются слишком близко, иногда приходится их трогать, или даже чмокать, или даже обнимать, если ты в хорошей компании и не лох... И при этом надо делать вид, будто ты в упор не сечешь, что женщина вся, с ног до головы, каждым своим сантиметром, каждым поворотом тела, каждой интонацией своего голоса кричит о сексе. Кричит — а сама не сознает. Или сознает. Или и сознает, и не сознает одновременно, хрен их знает, что у них там внутри... И надо делать вид, что ты весь такой культурный, воспитанный, что ты ловишь ее внешнюю волну, а не внутреннюю, главную, которая орет: раздень меня, тискай, облизывай, обнимай — и трахай, трахай, трахай!..

— Ну, и причем тут виртуал?

— Ооо. Виртуал тут притом, что там ты можешь подойти к женщине с другой стороны. Из зазеркалья. Там тоже есть свои условности, но они не такие крепкие, как в реале. Сквозь них намного легче пробиться к женскому естеству. Прорыть ход вовнутрь. Прикосновение — реальное прикосновение к женщине, я имею в виду — требует намного больше усилий по взлому условностей, чем откровенность в сети, понимаешь? А откровенность в сети позволяет трогать не за сиськи, а прямо за сердце. Оттуда и к сиськам ближе, кстати, и это уже будет возврат, а не прорыв... Одно только «но»...

— Ты Их Не Видишь.

— Точно. Или если вижу, то только в мониторе. Но зато... Представь себе: молоденькая, девятнадцать лет, свежая, как булка с пылу с жару... Катается на качелях. В ушах музыка, и внутри музыка, и во всем теле, и во всем мире... Катается, смотрит на небо, щечки как гранаты... от ветра и музыки...

— И что?

— Ничего. Расскажу тебе одну историю. Жила-была прекрасная принцесса. Ничего в ней особенного не было: одевалась обыкновенно, сиськи не выпячивала, из головы косичка росла... Кроме двух вещей: во-первых, она невозможно красивая. До скулежа. У нее такое личико, что не надо ни помады, ни всех этих хреней-теней. Ну, и во-вторых, она так помешана на странствиях и путешествиях, на всяких далеких и близких краях, так знает географию, историю и прочие науки, что непонятно, откуда столько знаний в такой красивой голове.

Представил? А теперь представь, что ты никогда ее не видел — только фото. И что вы общаетесь так тесно, что она однажды снялась для тебя голенькой, чтобы ты объективно, по-мужски заценил ее фигуру, а ты объективно, по-мужски заценил, и вы несколько дней говорили о ее сиськах и бедрах так, будто это самые обыкновенные вещи на свете. И ты дрочил за компом, как задрот, и знал, что она тоже дрочит, хоть и не говорит об этом.

Познакомились вы случайно, и уже через пару недель ты не выкисаешь из сети, забиваешь на работу, на друзей, на футбол, и знаешь, что с ней — все то же самое. А потом происходит вот что. К одному крутому и, заметь, относительно не старому директору приводят нашу принцессу:

— Возьми ее к себе в контору.

— Нет, — говорит крутой директор, — вы что, забыли, что я никогда не беру девочек, тем более недоучек? Девочка и туризм — две вещи несовместные. Туризм — мужское занятие, а девочка пусть вышивает крестиком.

— Но, господин крутой директор, — говорят ему, — так-то оно так, но у этой девочки есть одно неоспоримое достоинство: ее папа — спонсор нашего вуза, а наш вуз дружит с вашей конторой.

— Тем более, — орет крутой директор, — искусство не продается!

— Так-то оно так, но хотя бы послушайте ее...

— Не буду даже и тратить время!

Уламывали его, уламывали... уломали. Входит такая лапочка с косичками, с бантом — догадалась же одеться, чудо-юдо.

— Какая лапочка с бантиком, — говорит директор. — Что ты нам расскажешь? Как Волга впадает в Тихий океан?

Лапочка раскрывает рот и зафигачивает столько умных слов, что у директора отпадает челюсть. Когда он подбирает ее — говорит:

— Только, чтобы жизнь не испортила этот редкостный талант, а вовсе не ради ее папаши, я делаю исключение и беру ее к себе в контору.

Так она оказывается у него — единственная девочка среди чертовой кучи мальчиков, вьюношей и дядей. Проходит неделя — и директор забивает на них на всех ради лапочки с бантом. Дяди вначале ее клеят по-черному, а она стесняется, не знает, как быть, и все вываливает тебе. Ты делишься опытом, говоришь, чтобы не разменивалась, держала их в строгости, тогда больше любить будут.

Ну, то ли она переборщила, то ли директор про них совсем забыл, но очень скоро они ее приревновали и стали гнобить. Стебут ее, гадости говорят, намеки всякие пошлые. Что поделать — коллектив.

А директор, как на грех, хоть и сидит с ней, просвещает — а все грызет ее за то, что она не мальчик.

— Это тебе не дамские сопли, бантики в слезах, — говорит ей чуть ли не через раз. Она, естественно, плачет — не при нем, сама.

— Он просто играет с тобой в такую игру. Это такой педагогический прием, — говоришь ты ей. — Если бы он так думал — не висел бы над тобой, как над цяцей.

— Нет, он думает, что я бездарь. Он думает, что все женщины ущербны.

— Может, он просто голубой?

— Нет, он в самом деле так думает, — ревет она, и ты снова и снова утешаешь ее вместо того, чтобы ужинать, спать и работать.

Скоро вся ее жизнь — и, соответственно, твоя тоже — становится имени директора-сексиста. Она говорит и думает только о нем — и ты, соответственно, тоже. А тот чем дальше, тем сексистее. Поручил ей лазить по канализациям, по подземным ходам и катакомбам, чтобы развить в ней мужественность, и проел все нервы бантиками.

— Нет, — говорит он ей однажды, — пока ты не попробуешь на своей шкуре, что такое быть мужиком, ты не прочувствуешь дух нашего дела. Ты выросла папенькиной дочкой, каталась как сыр в масле. А слабо пойти в горы, как Манфред?

— Не слабо, — кричит она ему.
— Ой-ей-ей, — говорит он. — Только там бантики не катят. И губки красить нечем. Там все по-простому: тут тропа, а там пропасть. Боишься?

— Нет!

— Тогда жду завтра в полном обмундировании. Рюкзак тебе сам соберу, а то наберешь бантиков.

Уехали.

Четыре дня — ни ответа, ни привета.

У тебя ломка, как у ширика: каждые полчаса лезешь на почту, в контакт, в скайп, обновляешь, ждешь, кусаешь губы... Смотришь ее фото — и старые, и свежие, и те, заветные, где она без всего, с маленькими такими рожками сосков, трогательными, как у ребенка... Сиськи у нее субтильные, первый размер, а бедра матерые, женские, так и хочется ухватить покрепче... А главное она тебе так и не показала. Постеснялась, сдвинула ножки...

И вот, наконец, — онлайн!

Пять минут лопаешься то ли от радости, то ли от обиды, что не пишет (должна же первая написать, как же ж еще?), и уже решаешь все-таки ей писать, бессовестной, — как вдруг:

— Привет, мой хороший! Мне столько нужно тебе рассказать! Я тут немножко болею, поэтому говорить не могу, буду писать, ладно?

И пишет. Стесняется, но пишет. Вначале туманно, общими такими фразами, а потом все подробнее, подробнее...

— Он был весь такой заботливый, — рассказывает она тебе, — я даже не ожидала. Думала, будет мне испытания делать, ну, и настроилась доказывать ему, что я не хуже мальчика. Отказывалась от привалов, от воды, не разрешала себе ручку подавать, прыгала по камням, как коза, а он — «не устала?», «не тяжело?». Ага, думаю, ждешь, что во мне бантики лопнут? Ну погоди у меня.

И не заметила, как устала. Да так, что ни рукой, ни ногой.

А тут полил ливень. Вот как-то сразу, вдруг. Гром гремит, молнии бьют чуть ли не в тебя. Дорога мгновенно раскисла, превратилась в глиняную кашу — ноги вязнут по колено, как в бетоне, и фиг вытащишь. С одной стороны скала двести метров, с другой — пропасть триста. Еще и съезжаешь в нее, и ручками цепляешься за грязь, за колючки и за шефа. Каждый шаг — подвиг. Вокруг льет, грохочет и сверкает, как аду, ветром лупит тебе в морду, вода везде — и сверху, и снизу, и у тебя за шиворотом, и вся ты мокрая, как губка, до самых кишок, и грязь тоже везде — на ногах, на руках, даже на голове, потому что льет в глаза и ты вытираешь лоб...

Шеф что-то кричит мне — про то, что нужно дойти туда-то, и там переждем — а я ничего не понимаю, потому что сил нет уже ни капли, все ноет, хлюпает, лопается от боли и холода; понимаю только, что спрашивает — «сможешь дойти? сильно устала?» — и киваю головой, чтобы он не понял, что я сдохла, хоть это было и так ясно даже ежу...

Потом все как-то смешалось, как в бреду. По-моему, я упала, и удачно, головой прямо в грязь, и лежала, не могла встать (не потому, что ушиблась, а просто не могла, и все), а он суетился, куда-то тащил меня по грязи, как мешок, потом выкинул мой рюкзак, взвалил меня на руки и понес. Я не могла ни сопротивляться, ни говорить, а только пищала, вцепившись в его куртку. Он мог запросто со мной сорваться, но как-то обошлось — дотащил меня до скалы, которая нависла над травой, как козырек, и упал под нее вместе со мной, и я лежала и удивлялась, что трава сухая.

Потом он стал хватать меня за руки-ноги и кричать — «чувствуешь?» — а я мычала, как корова, потому что ничего не чувствовала и страшно перепугалась. Тогда он стал раздевать меня, и раздел догола, совсем-совсем, и стал всю меня шлепать, тискать и тереть, а я выла от страшной боли во всем теле. Это было, будто меня выворачивают мясом наружу.

Потом стало жарко, очень жарко, и каждое прикосновение обжигало, как удар током, и проникало куда-то глубоко, в самое нутро, и там растекалось жидким огнем.

— Я не смогла! Я не мальчик! Я не смогла, — кричала я и ревела, размазывая слезы вперемешку с грязью.

— Ты девочка. Моя девочка. Девочка, девочка, девочка, — бормотал он, тиская меня, и я сходила с ума от его рук. Они были везде сразу, они летали по мне и мяли меня, как восковую, били, шлепали и ласкали меня от макушки до пяток. Тело было чувствительным, как... как я не знаю, что; оно было — один сплошной нерв, искрящий от боли. Было больно, невыносимо, ослепительно больно; и я вдруг страшно удивилась, когда поняла каким-то ошметком сознания, что эта боль — оргазм, что я кончаю уже хрен знает сколько, и что его рука хлюпает у меня между ног, а я бодаю ее лобком...

Потом я ничего не помню, потому что заснула. Я никогда не спала таким сном — глухим, как смерть.

Проснулась от озноба. Долго, очень долго не могла понять, где я и что со мной.

Потом мне стало страшно, и я закричала, потому что не могла пошевелиться. Кто-то сковал меня по рукам и ногам, и я думала, что меня приняли за мертвую и похоронили, а я проснулась в гробу.

Потом я догадалась открыть глаза.

Не знаю, сколько времени прошло, пока я вспоминала, что и как. Я была в спальном мешке. Рядом в таком же мешке лежал шеф. Почему-то я испугалась, что он умер, и долго смотрела на него, пока не убедилась, что он дышит.

Было темно, но не очень. Вначале я подумала, что вечер, но потом как-то поняла, что ночь уже прошла и светает. Дождь кончился, было тихо и жутко, как на другой планете. Тишина звенела, как бывает, если кружится голова, и я вначале думала, что это во мне звенит, а потом поняла, что это птицы, тысячи птиц со всех сторон, и что они вопят, как сумасшедшие.

Я промерзла до костей и стала выбираться из мешка. Это оказалось страшно трудно и противно — мешок лип к телу, тянул и царапал. Казалось, что я снимаю его вместе с кожей. Когда я выползла — оказалось, что я голая и грязная, как поросенок. Я вся была в бурых разводах, на теле налипла мокрая трава, волосы стянуло коркой. Минут десять или больше я пыталась выковырять из них глину, потом стала искать одежду и кроссовки, нашла — но все это превратилось в комки липкой грязи, на которые было даже противно смотреть.

Земля была в камнях, ступать было колко, но, в общем, терпимо. Я вышла на луг, в мокрую траву. Во всем теле была какая-то странная слабость и легкость, будто я только родилась на свет. Я чувствовала себя в новой шкуре, как оборотень. Прошлась по лугу, впитывая всем телом траву, воздух, птичьи вопли, заглянула за край склона, уходящего в туман — и окаменела.

Это было не просто красиво. Это было невозможно. Такого не бывает. Людям не дано видеть такое. Такое видят только звери. Я чувствовала все это не только глазами, но и шкурой, и всем телом — горящий край неба, золотой пожар в тумане, голубые и лиловые, и свинцовые, и черные, и багряные горы. Не поверила бы, что есть красота, от которой больно.

Вокруг все было пропитано росой. Я подумала, что смогу немножко обмыться, стала собирать ее руками и стирать с себя грязь. Присела, потом легла...

Не знаю, как это получилось, но я каталась по траве, как зверь, вымазывалась травяным соком, кричала, хватала ртом росу... Наверно, это было больно, потому что там были колючки и камни, но я не чувствовала боли, я ничего не чувствовала, кроме крика, который звенел во мне и рвался наружу.

Потом я вдруг увидела его. Вначале не глазами — кожей, со спины. Потом обернулась.

Он стоял неподалеку, мокрый, грязный, в одежде. Я встала во весь рост. Ветерок жег кожу, но мне не было холодно. Я смотрела на него.

— Иди сюда, — приказал он.

Я подошла — голая, вымокшая в росе. Я уже знала, что сейчас будет, и не боялась. Или нет — боялась, но не так, как боятся люди. Я не хотела убежать. Просто мне было страшно, что наступил такой момент, и его не избежать.

Он взял меня за плечо, потом потрогал ТАМ, сунул палец внутрь — запросто, будто много раз так делал.

— Трахалась раньше? — спросил он. Я не удивилась, что он говорит так грубо — здесь иначе было нельзя.

— Нет.

— Знаю.

Он стал трогать меня — размазывать по мне росу. Тело мое было мокрым и холодным, его ладони — тоже, но от трения они теплели, и я чувствовала их тепло. Он тискал мне плечи, грудь, бока, попу, мял двумя руками меня всю, а я смотрела ему в глаза. Потом сказал:

— Становись раком.

Глаза у него были не похотливые, а серьезные, торжественные, как у Будды.

Никаких поцелуев, мусей-пусей, любовей-морковей, думала я, упираясь руками в траву. Так было правильно, по-звериному... и очень страшно.

— ААААА! — заорала я, когда в меня уперся Он.

— Чего ты? Я еще ничего не делаю, — сказали сзади. Я притихла, и когда действительно стало больно — крепко, по-настоящему — не кричала, терпела, закусив губу. Это было недолго: он прорвал меня и тут же вышел обратно.

— Готово. Готова моя девочка. Ну как же хорошо, что ты девочка, — он вдруг шлепнул меня ТАМ, прямо в середку.

Это было так, что я зарычала в траву, как медведь.

— Ага, ага, — говорил он и взбивал меня руками, как миксером, а я выгибала бедра все выше и подставлялась ему. Мне будто подсказывали, что делать — гнули мне тело, включали рычалку, и я рычала, как послушная кукла. Шеф тискал меня, дергал мне соски, как корове, звонко шлепал меня по мокрой попе, и это было почти больно, но хотелось сильнее, больнее, и я рычала, вдавливая голову в траву.

Потом он снова ухватил меня за бедра — и... началось.

Было больновато, но не так больно, как хотелось — а мне хотелось, чтобы меня рвали на части, на ошметки, чтобы меня жрали, как добычу...

— ЫЫЫЫЫ, — рычала я, а он долбил меня сзади, въехав в меня своим огромным колом — мне он казался огромным, как сосна, и я представляла, как он шурует там во мне, как мохнатые яйца шлепают по моим складкам, как меня прижали к земле и осеменяют — дикую похотливую рысь без стыда и одежды...

— ААААА! — этот кошмар вздулся во мне, и я стала зверски кончать. — ААААА!!!

Из тумана вдруг прорезался желтый ободок. Все вокруг залилось золотым светом.

Я подумала, что умерла, или нет, не подумала — думать я тогда не могла, у меня не было мозга, только тело, кричащее от сладостной боли, и глаза. Захлебываясь криком, я смотрела на солнце, выходящее из тумана. Его свет проник в меня и стал влагой, и сама я стала влагой, горькой влагой без силы, без мышц, и растеклась по земле, рухнув в колючки. Он рухнул рядом со мной.

Это был жестокий горный ритуал: мою девственность принесли в жертву рассвету...

... Так она рассказывала все это мне — а я читал и выл, выл голодным волком, узнавая то, что никогда не узнал, если бы мы были знакомы в жизни.

Они пробыли там, в горах, три дня, и все это время ебались, как психи, хрен знает сколько раз в день. И ночью тоже — в кромешной тьме, под звездами. Он жег костры и трахал ее у огня. Что они жрали — непонятно, у них припасов было на день. Она ходила с ним за рюкзаком, потерянным где-то по дороге — голышом, в одних кроссовках. По дороге встретили кучу людей, туристов, и те общались с ней, голой, а она сходила с ума...

Домой вернулись полумертвые, вдрызг промерзшие, и она слегла с бронхитом.

Я разучился спать. Наверно, я тогда тронулся, потому что представлял себя на месте ее шефа — что это я держу ее за бедра и трахаю, как зверя, и это мои яйца шлепают по вспоротой целке, которую я никогда не видел... У нее не было подруг, близких, во всяком случае, и она вываливала все это мне, потому что в ней это не вмещалось, это было слишком огромно и невозможно для нее.

А для меня — тем более.

Две недели я терпел и был самым-самым, тайным-тайным, которому можно все-все. А потом не выдержал и признался.

Вот тогда все и кончилось. Она написала тогда мне, что не ожидала, что сама виновата, что ей стыдно, что лучше все закончить...

Я стучался к ней, наверно, раз пятьдесят или больше. Глухо. Она удалила меня из всех контактов. Так я и не знаю, бросил ее шеф или нет, и как разрулили с папашей, и что сказали дядьки из конторы, и как вообще все было...

Прошло уже хрен знает сколько времени — то ли четыре года, то ли больше... Мне до сих пор снится, как она катается на качелях, и волосы ее развеваются по ветру... А фотки я храню. Мне кажется, что когда-нибудь я встречу ее — и обязательно узнаю. Вот обязательно. Как бы она не изменилась...

Рассказчик умолк.

Молчал и его собеседник. Долго, минуту или больше.

Потом спросил:

— А откуда ты знаешь, как она каталась на качелях? Ты же не видел ее.

— Оттуда же. Она писала мне... Любила она это, прямо как маленькая.

— Дааа... Поучительная история. Спасибо, что рассказал.

Как всегда в таких случаях, это прозвучало неловко, будто он соврал.

Еще помолчали.

Потом старший, добыв из кармана мобилку (которая никак не заявляла о себе), поднял брови:

— Тааак... Жена срочно вызывает. Не могут с верблюда слезть. Прости, надо бежать.

— Да... Семейный долг. Ясно. Прости, что нагрузил. Накипело, понимаешь, надо было слить кому-то...

— Да ладно, все хорошо.

— Ну что ж... Еще свидимся...

— Обязательно.

— Покеда!

— Счастливо!

Подхватившись со стула, старший перебежал на другой конец площадки, к верблюдам, и стал ходить перед ними, поминутно оглядываясь.

Младший посидел какое-то время, затем встал и ушел в другую сторону, — а тот все ходил взад-вперед, как почетный караул. Верблюды наблюдали за ним.

То и дело с прогулки возвращались их товарищи, груженные туристами, и смотритель, краснолицый татарин, помогал спешиться детишкам, мамам и папам.

На одном из верблюдов приехала молодая красивая женщина с маленьким мальчиком.

Увидев их, старший подбежал им навстречу.

— Ты чего здесь? — спросила она.

— Соскучился...

— Вот ты какой.

Они слезли с верблюда и все вместе пошли в сторону «Золотого Муфлона».

— А знаешь, — сказал мужчина, когда жена с сыном в красках рассказали ему о поездке, — здесь нереально круто... но все-таки я попрошу тебя переехать к морю. Чем раньше, тем лучше. Тут для меня слишком сыро. Старая я развалина у тебя, что поделать...

— Ну вот! Три дня осталось, а он — «переехать»!

— Хочется провести их с кайфом, а не с радикулитом. Зато там качели есть. А здесь нет, — подмигнул он.

— Качели! Опять стебешься, да?

— Нет-нет. Наоборот, хочу с тобой покататься. Вот приспичило, представляешь?

Жена взъерошила ему волосы, и они вошли в отель.

Рекомендуем посмотреть:

Этот рассказ, рассказала мне моя знакомая Вера. Ей где то уже далеко за тридцать. И она по всем делам лесбиянка, хотя была некоторое время замужем. Случился с ней это случай, сразу после её развода с мужем. Влюбилась она в одну девчонку. Та ей тоже оказывала симпатии. Но сколько дружи не дружи, а всё равно конечная -как говорится в постели. Пригласив к себе домой Вера накрыла-на стол встретила по первому классу чуть вина, к ней закусочка, посидели, по общались, и к вечеру начались намёки на секс...
Так лихо начавшееся движение жены в сторону свободных отношений слегка притормозилось. Саша решил жениться, поэтому как партнёр он больше не рассматривался. Мечта о двойном проникновении, так и осталась мечтой. Жена ещё разок к Сергею съездила, получила, что хотела, и как-то возбуждение у неё спало от этих встреч. Хоть я и позволял в любое время, в любой день, но пыл как-то угас.Я понял, что надо предпринять шаги, чтобы процесс приобщения к жизни секс-вайф не останавливался. Надо было внес...
Поезд опаздывал на целый час, и вот теперь, когда этот час близился к концу, я решил выйти на перрон, чтобы не пробираться потом через толпу встревоженных пассажиров во всеобщем порыве, бросившихся на встречу подходящему поезду. Вечерело. Моросил промозглый осенний дождь. Холодный ветер обжигал лицо.Я стоял на перроне, ожидая прибытия поезда, который унесет меня к берегам Черного моря, не таким уже и теплым в это время года, но все же: Что поделаешь, если путевка мне доста...
Было это давно. Работал я инженером в маленькой конторке (компьютерные дела всякие на заре тотальной компьютеризации). Офис был невелик - всего три комнатки. И в самой маленькой работали мы с моим "шефом" - парнем лет 30-ти. Работа творческая - когда идея катит, тогда и работаем. Засиделись мы как-то часиков до 8-ми вечера. Все ушли, вдвоем пашем. Тут-то и начинается сказка. Мой шеф - Игорь, жил в ту пору в общаге с женой и ребенком лет пяти в одной комнате. И, похоже, с сексуальной жи...
Лежали и наслаждались этой близостью. Этим счастьем. ощущая себя как одно целое. И вот немного отдохнув я почувствовал как твоя рука вновь взяла мой член. Нежные руки были приятно теплы. Они плавно скользнули к яичкам. Стали перекатывать их в ладошках, играя с ними. Теплая влажная ладонь покрыла кончик, обнажив его головку. Вторая разминала яички. Плавными движениями ладони скользили от головки и яичек и встретились в середине ствола. Приподнимая член к верху, смыкаясь на возбуждающейся головке....
Я отдыхал на даче с подругой Надей. Родители должны были забрать меня примерно через неделю.Я не хочу на этом зацикливаться - право, это не особенно интересно, но из-за одной не очень приятной истории я испортил всю имеющуюся у меня одежду, а никакой другой одежды не было. Я ходил в полотенце, так как было жарко, и всё было отлично, пока не наступил неожиданный холод.Теперь я только и сидел весь день дома. Мы жили в посёлке, и, конечно, скучно было всё время сидеть в одной комн...
В прошлой части рассказывалось о том, как, гуляя с дочкой, познакомился с молодой мамочкой Аней. Ане 19 лет и у нее маленький грудной ребенок. Мы с молодой женщиной не только подружились, но и стали любовниками. Она неоднократно делала мне минет и дала трахнуть свою девственную попу. Меня зовут Сергей Николаевич и мне двадцать пять лет.А закончилась мое прошлое повествование на том, когда, придя, домой пораньше я застал у себя дома коллегу Семена.Давай так. Если хочешь уз...
Взявшись за руки, мы быстро дошли по ночной улице до большого коттеджа. Айна открыла калитку, отключила сигнализацию и впустила меня во двор, после чего открыла дверь дома и снова отключила сигнализацию. Когда мы прошли в дом и зажёгся свет, я изумился - такой роскошный дом я видел впервые. В гостинной был камин, стоял огромный стол с резными стульями вокруг, два больших дивана. Стены украшали полотна, я в конце гостинной громоздился рояль. Кроме того, в первом этаже было ещё несколько небольших...
В 18 лет я был до сих пор девственником. И мне не хотелось девочек. Я сам хотел стать ею. Тело у меня женственное, кожа мягкая и белая, ноги длинные, пухлые и мягкие ягодицы, даже грудь женственная. волос на теле почти не было а остальные сбривал и натирал кожу кремом чтобы она была нежной и чувствительной. Так получилось что я жил один. по выходным я ходил по магазинам и прикупал себе эротичное бельё, парики. и кучу косметики. вечерами переодевался в шлюху и представлял секс с...
У меня были небольшие проблемы с русским языком. Ну как небольшие- прогуливать любил, училке, Нине Петровне, уже за 50, память плохая была- возраст как-никак. Её давно хотели отправить на пенсию, да вот не хотела она сама, некуда ей, мол, больше идти. Но вот, спустя еще один семестр, директор школы решил, что Нине Петровне пора отправиться на покой. Как она ее не уговаривала, директор был непреклонен. Точнее НА. Сказала что надо новых сотрудников нанимать, что бы те опыта набирались на практике....
РОМАНТИКА ПОХОТИ. Анонимные воспоминания. Классика викторианской эпохи. Перевод Ю.Аксютина. Т. 1- гл.4. - супруги Бенсоны и я.Три недели отсутствия мистера Бенсона заканчиваются, увы, слишком скоро; фактически, время летело настолько быстро, что это чуть ли не показались тремя днями, когда прибыло письмо, извещающее о его возвращении на следующей день. Моё сердце было готово взорваться, но мне удаётся ни единым звуком или жест...
- Извини Коля, я не собирался кончать. Можешь прополоскать рот в ванной. Доча, проводи нашего гостя.- Алёна хотела было сопроводить меня в ванную, но я отказался.- Нет спасибо, всё в порядке я уже.- Проглотил. - снял у меня с языка слово отец Алёны, сияя улыбкой, видимо он был мной доволен, его следующие слова это доказали.- Да ты молодец, откуда ты знаешь как доставить мужчине удовольствие? - судя по интонации вопрос был риторическим, так что мужчина даже не дал мне шанс...
Прошло полгода. Мама превратилась в крутую бизнес-леди. Дела фирмы по прежнему шли в гору. У мамы появился личный шофёр, возивший её на работу и с работы на дорогой навороченной иномарке BMW-3 среднего класса, купленной мамой после Нового года. До этого в гараже под домом стояла скромная отечественная «Лада Калина», на которой мама ездила сама. Разбитый в аварии папин «мерс» она сплавила за бесценок на запчасти. Следом на авторынок отправилась и «Калина».Мне нравилось, в мамино отсутствие,...
Рик счастливо улыбнулся. За окном машины хлестал дождь, струи месили грязь, превращая землю в болото, а шоссе в черную полосу ведущую в даль. Сегодняшняя ярмaрка была скучна, но скуку скрашивал Рик ее парень с которым Лера встречалась уже несколько лет - еще со школы. Если быть честной, то ей надоел и он, и Лера уже подумывала о том, что им следовало бы растаться. Она наверняка бы умерла, если бы не хитчхайкер, голосовав- ший на дороге. Одетый в яркую оранжевую куртку...
...Валя вспоминала, как она, вставая с пола, с треском отлипла от линолеума - на полу остался отпечаток золотых ягодиц. Потом ее все-таки докрасили до конца - все тело сверху донизу, по второму кругу. Краска холодила, стягивала кожу; Валя была вся липкая, как в варенье - ужасно хотелось облизнуться, протереть глаза, вагину, зад. Потом ее высушили феном, и это было приятно...Потом - подсохшая Валя подошла к зеркалу, и... В который раз за сегодня! но - сейчас это вообще невозможно было выдер...
Никогда Элеоноре не забыть свою первую встречу с адептом Храма! Она (ибо это была женщина) явилась в час, когда королева и весь двор праздновали в тронном зале очередную победу Элеоноры-воительницы, так теперь ее называли, над нерадивым соседом, повадившимся грабить пограничные селения. Пир был в самом разгаре, когда вошла Она. Почему-то все взоры сразу устремились к двери, разговоры затихли, музыканты прекратили играть. Гнев, охвативший было правительницу, быстро иссяк, стоило только незнакомке...
- Глен, а ты уверен? Тебе что девушек мало?! Я бы на твоем месте не рисковал!- Я бы тоже на твоем месте не рисковал. Я хочу ее. Она не такая, как другие. К тому же, в моей коллекции нет человеческой женщины - мужчина внимательно посмотрел на своего друга и увидел, как тот трясется от волнения.- Хорошо, я все сделаю, только будь осторожней - Джексон медленно сел на диван и закрыл глаза. Его сердце бешено билось, по телу пробежали мурашки.- Джексон, все будет хорошо. Я знаю что р...
Прошел уже год с тех пор, как Тимур и Лара стали членами команды клуба "BELWEDERO". За это время в жизни брата и сестры произошли существенные изменения. Тимур съехал со своей старенькой квартиры в недавно приобретенную, в кредит, четырех комнатную квартиру (благо, теперь его финансовое благосостояние значительно улучшилось), которая находилась за городом, в новосозданном районе частных малоквартирных домов. Его сестра Лара окончательно переселилась к нему, и они жили полноценной "...
Прошла неделя с нашего последнего крупномасштабного секса в постели. В то утро мы поговорили с ним по душам и решили сделать мне грудь. Я посетила платного доктора и села на таблетки. Уже на третий день результат стал заметен – ореол вокруг сосков увеличился, сами соски немного опухли и слегка зудели, а мой первый природный размер груди стал потихоньку превращаться во второй.Или мне так казалось только? Не знаю, возможно и так, просто сравнивать было не с кем, оценщик моей красоты, м...
Я захлопнул дверь своей новой, просторной кельи, которая полагалась мне в виду моего особенного положения. Лишь одна ночь осталась до ритуала жертвоприношения богу гор, огня и вулканов Херосу, и мне, как «жертве», следовало провести эту ночь в усердных молитвах. Верховный жрец Гитакка в свое время рассказал нам, что на заре времен иукаолы, то есть юноши которых приносили в жертву богу раз в 10 лет, никогда не возвращались живыми из священных пещер горы Гаарсы, погибая там, но те дни к счастью да...