Сделка

Черт, как все-таки приятно убедиться, что мальчишка, сидящий напротив - стриженный под ежик, упакованный в джинсы и кожанку, глазастый, тонколицый, как принц, - что все-таки это не мальчик, а девочка. Мою радость поймет только такой же закоренелый бабник, как я.

Ее выдало и лицо, и глаза, и пластика тела. Черт, а она ведь красавица. Вот без дураков. Настоящий подарок природы и... и ума.

Называйте это как хотите, но то, что светится в глазах, в лице и во всем человеке, - то, что называют обаянием, харизмой, изюминкой и другими словами, то, без чего не бывает настоящей красоты, а бывает только смазливость, - я называю это, уж простите, умом, потому что именно так называется главное в человеке. Оно может проявляться в чем угодно, и вовсе не обязательно - в рассудке, к которому глупые привыкли сводить ум.

Девчонка была пронизывающе хороша. Такому личику, таким щекам, таким губкам-лепесткам позавидует любая модель. Черт, черт, ну почему она обстриглась? Почему этот нервный овал не обрамляют ореховые локоны, почему они не отсвечивают в карих глазищах, электрических и взбудораженных, как у кошки после охоты?

Она заметила, что я разглядываю ее, и не отвела глаз, как делают почти все, и не изобразила Роковую Женщину, как делают остальные, а упрямо глядела прямо в меня, выдерживая взгляд. «Сейчас первая заговорит», подумал я. «Она не из тех, кто признает барьеры... »
- Чего вы на меня смотрите? - спросила она.

Гулкий, взволнованный, совсем еще девчачий голос.
- Сказать честно?

Поднимает брови. («Вот такие раньше называли соболиными... «)
- Валяйте.
- По трем причинам. Точнее, одна причина, имеющая целых три аспекта.
- Вот нагрузили!... И что за аспекты?
- Аспект первый: я довольно долго пытался понять, девочка ты или мальчик. Аспект второй: ты красивая, а красивые люди на то и созданы, чтобы на них смотрели и радовались. Аспект третий: я смотрел и радовался, но не до конца. Радость омрачили твои волосы.

Она скорчила гримасу.
- А что в них не так? Не там концом растут? Перхоти много?
- Нет, все не то. Их просто нет, понимаешь? Зачем ты обстриглась?
- А что, не идет?
- Как тебе сказать...
- Говорите, как есть.
- Ладно. Но тут тоже будут аспекты. Готова? Аспект первый: таки да, не идет. Увы. Ты слишком красива для такого бобика. Аспект второй: именно этой нестыковкой ты привлекаешь к себе внимание. Твоей красоты жаль, как сломанной березы. Эта жалость будоражит в мужчине звериные инстинкты, а тебе придает прямо-таки болезненную сексуальность. Минус два в красоте - плюс десять в сексуальности. Впрочем, ты и сама все это знаешь.

Молчит. Розовая, как шиповник, хоть и владеет собой почти как взрослая.
- Это ваше любимое слово - «аспект»? Я теперь так и буду звать вас: дядюшка Аспект. Идет?
- Чтобы согласиться, я должен узнать, как зовут тебя.
- А вы ведь только что дали мне имя: Бобик. Очень приятно!
- Взаимно, - протягиваю руку, улыбаясь ее уму. Ох, и задаст же она перцу мужикам годика через три, а то и раньше...

Она картинно жмет мне руку холодными, как лягушка, пальцами:
- Вот и познакомились! А вы всегда вот так лезете напрямик, или только если в вас разбудить звериные инстинкты?
- И да и нет, - говорю. - Я уже давно не в том возрасте, когда хочется вилять. Слишком многое за спиной. Хочется быть собой. А с тобой - особенно.
- Почему?
- Да ты ведь сама понимаешь. Рядом с красотой всегда хочется быть чище и добрей.
- Ха... Не буду делать вид, что на меня не действует ваша лесть. Все равно не получится...
- Да-да, не надо.
- ... Но. Но. «Маленький, и в то же время довольно-таки большой вопрос». Эти ваши звериные инстинкты часом не вздумают на меня напасть?
- Хо. Это совсем небольшой вопрос на самом деле. Не вздумают. А если и вздумают, то не раньше, чем через годик.
- С чего это такая фора?
- Тебе ведь сколько? Семнадцать?
- Эээ... Вот сказала бы, что девяносто два, так не скажу же. Договорились не вилять - значит, не вилять. А вам - лет... сорок? Тридцать восемь? Тридцать...
- Не льсти мне, - говорю я. - Не вилять - значит не вилять. Замнем для ясности.
- Стыдиться своего возраста стыдно. Мне вот восемнадцать, а чувствую себя на тридцать с гаком, причем уже давно, года два, а то и три... Слушайте, а почему я вам все это рассказываю? Я это не говорила еще никому, даже...
- Наверно, потому, - говорю, - что я заинтриговал тебя. Не вилять - это ведь не всякий умеет.
- Не всякий, - кивает она, - это уж точно... Не вилять, говорите? Ладно, будем не вилять.

Она набрала дыхания, будто решаясь на что-то, и октавой выше продолжила:
- Наверно, у вас дома лежит себе такая большая-пребольшая куча денег?
- А почему это, - спрашиваю, - тебя интересует куча, которая лежит у меня дома?
- Вот только не надо, - мотает она стриженой головой, - не надо. Не надо делать вид, что вы такой. Из этих.
- Из каких таких «этих»?
- Таких, которые, чуть что, начинают правами прикрываться и всех подряд на место ставить. Сами сказали - «не вилять».

Вот умная чертовка, думаю. Нет, с ней и вправду так не надо.
- Твоя взяла, - говорю. - Не то чтобы очень большая, но какая-никакая кучка имеется, это верно.
- Ну примерно какая? Скажем... тыщу баксов для вас проблемно потратить?

«Ого», думаю.
- Смотря на что. Если на что-то важное и ценное - нет, не проблемно.
- А две?
- Ну... Где тыща, там и две.
- А десять?
- Ставки растут, да? Ты же понимаешь, что с такими вопросами трудно удержаться и не поставить на место...
- Конечно. А вы понимаете, что меня даже с такими вопросами не хочется ставить на место...
- Ну ты и наглый, Бобик!
- Нет. Просто я не виляю. Так как? Десять тыщ баксов - проблемно?
- Ну, - сдаюсь, - вопрос, конечно, не ахти какой, но... если что-нить очень-очень важное... или очень-очень приятное - могу и потратить. Не слишком часто, конечно. Раз в несколько лет, не чаще.
- Ясно. А скажите-ка, дядюшка Аспект... Скажите мне... скажите такую вещь...

Ей трудно было это произнести, очень трудно, прямо уши дымились. Но я ждал, не подгоняя.
- А скажите... вы могли бы выложить эти деньги, скажем... скажем, если бы кто-то попросил бы их за свою девственность?
- Например, ты? - усмехнулся я.
- Ннннуууу... например, да.

Она быстро откинулась на спинку, вызывающе глядя на меня. Щеки ее были уже не розовыми, а малиновыми, как херсонские помидоры.

Я мог бы послать ее подальше. Я мог бы назвать ее меркантильной малолетней кретинкой и навсегда убраться из ее жизни... Но вилять не хотелось, поэтому я так и сказал ей:
- Я мог бы послать тебя подальше. Я мог бы назвать тебя меркантильной малолетней кретинкой и еще крепче. Мог бы навсегда убраться... но вместо того, чтобы все это сделать, я сижу и болтаю с тобой. А это уже плохо, потому что дает тебе лишнюю надежду, на которую у тебя нет никаких оснований. Почему?
- Что «почему»?
- Ты знаешь, не прикидывайся. Почему ты продаешь свою девственность?
- Вы знаете, не прикидывайтесь. Деньги нужны.
- Зачем?
- Нууууу...
- Никаких «ну»! Вилять вздумали, товарищ Бобик? Я тебе про кучу рассказал?
- Нууууу... Ладно. Только вы не поймете. Рассказывать?
- Нет, глупые вопросы задавать! Ну?
- Нууу... В общем, у меня есть парень. Инвалид. Ему нужны деньги на операцию. Сколько-то уже есть, не хватает десять тысяч. А теперь вы скажете «могла бы выдумать и что-нибудь поумнее». Потому я и не хотела говорить.
- Ну почему же, - возразил я, хоть секунду назад хотел сказать именно это. - Раз не смогла выдумать - значит, не смогла.
- Ха, - хмыкнула она. - То же самое, только с перчинкой, в вашем духе. Вы не виляйте, а скажите: да или нет?
- Слушай, но как же можно? Он ведь твой парень?
- Можно.

Я вдруг понял: пропал дядюшка Аспект. Поверил, а значит - пропал.
- ... Можно. Я для него... ну, знаете, отношения ведь разные бывают. Он младше меня на год. И весь такой... в очках, тихий, умный. Настоящий. Я его очень люблю. И хочу, чтобы он был не только тихим и умным, понимаете? И мамы у него нет и не было. В общем, я для него такая - ну, как бы опытная, большая. Взрослая. Я и целоваться его научила. Он ведь закомплексованый страшно. На самом деле я ни хрена не опытная, конечно, кроме него у меня никого не было, и стесняюсь тоже, просто его очень люблю... В общем, скоро уже у нас должно быть... сами понимаете, что. И я не хочу, чтобы он знал, что я...
- Что ты девушка?
- Ага. Как хорошо с вами: все понимаете. Только не верите.
- Почему ты обстриглась?

Она не ожидала вопроса и замолкла.
- У тебя ведь недавно были длинные? Гордость, чудо природы и так далее?
- Да... Вы - человек-рентген, да? Потому что... ну да, это тоже из-за него. Не знаю, как вам объяснить.
- Не надо объяснять, я уже все понял. С волосами ты милая, хрупкая и тэ дэ, а с бобиком - сильная и стильная, и взрослая до охренения.
- Ну да, где-то так... эээ...
- Я согласен, - перебил я ее.
- Что? - она застыла.
- Ты слышала, не притворяйся, - говорю я. - Я согласен.
- С чем?
- Согласен на твое предложение. На твою сделку. Ты продаешь мне свою девственность, я покупаю ее за десять тысяч долларов. Что, - выждал я паузу, - надеялась, что откажусь?
- ЭЭЭЭЭ... да, - честно призналась она.
- С чего это? Я не классная дама, а ты не маленькая деточка. Я сразу сказал, что ты мне понравилась. Только у меня один вопрос и одно условие.
- Ого. Ну давайте.
- Даю. Вопрос: ты понимаешь, что добровольно делаешься шлюхой?

Я подчеркнуто жестко произнес это. Она дернулась.
- Шлюхой? Почему?
- Почему - не знаю, тебе виднее. Но это так называется. В русском языке. Так называется женщина, которая трахается за деньги. Шлюха, блядь или проститутка. Вне зависимости от «почему». Осознала?

Она помолчала, потом кивнула.
- Осознала.
- И?

Она снова кивнула.
- Все в силе.
- Ну хорошо. - Я подсел ближе к ней. - Теперь условие. Я занимаюсь с тобой сексом не один раз, а как минимум четыре. Гонорар после четвертого раза.
- Четы-ы-ы-ыре?! Почему это?
- Из альтруистических соображений. После первого раза ты сможешь только морщиться от боли, но никак не строить из себя опытную гейшу. Твою пизду - ты не сердишься, что я называю вещи своими именами? - твою пизду нужно как следует разъебать, чтобы ты могла хотя бы не испытывать боли, не говоря о том, чтобы ловить кайф от секса. От обычного секса, я имею в виду. Без ухищрений. Согласна?

Она сидела, глядя прямо перед собой. Потом кивнула.
- Опытная гейша - это очень круто. Владик офигеет, - сказала она. Голос ее дрожал.
- Я не сомневаюсь, - ответствовал я. - Ну, Бобик, добро пожаловать на путь порока.
- А вам не совестно делать меня шл... проституткой? - вдруг спросила она.

«Ага, все еще надеется, что я откажусь... »
- Нет, не совестно, Бобик. Ты красивая и сексуальная, и я тебе не воспитатель в детском саду. А ты - взрослый человек, делающий свой выбор. Конечно, я не навязываю его тебе. Откажешься - найму другую шлюху и кончу в нее, воображая, что это ты. Не вилять - так не вилять. Ну что?

Она кивнула, и я продолжил: - Завтра в 20. 00 ты придешь вот сюда - я показал ей адрес, - и там я сделаю тебя женщиной. Или, проще говоря, выебу тебя нахуй. Впервые в твоей совершеннолетней жизни. Все правильно?

Она снова кивнула, красная до корней волос.
- Заметано. Жду, Бобик. Очень жду. И надень, пожалуйста, что-нибудь женственное. Можно даже чересчур.

Я встал и пошел прочь, не глядя на нее.

Сердце стучало, как психованное, в ушах звенел хор бешеных кузнечиков...

***

Первый раз

Когда я открыл дверь, она стояла, набычив голову, как карапуз, и явно думала, что бежать уже поздно.
- Здрасьте, дядюшка Аспект! - выпалила она. - Может, вы уже скажете ваше настоя...
- Привет, Бобик! Выглядишь супер, - сказал я, притянул ее к себе и чмокнул в губы. Легонько, без язычка. Она так перепугалась, что пыталась вырываться. - Не бойся. Моя слюна ядовита только по пятницам, а сегодня суббота.
- Вот чего вы не целовали меня вчера...
- Вчера было вчера.

Я помог ей раздеться. На ней было синее пальто, небесно-голубой платок на шее, в ушах - огромные кольца, на ногах - кружевные чулки и туфли на огромных шпильках. Морда была намазюкана синим, как у оперной примадонны. Под пальто оказалась черная кожаная туника а ля «подружка металлиста».

Да-а, постаралась девочка.
- Обалденный прикид. Даже чересчур. Как и договаривались, - сказал я, потянув тунику.
- Ээээ! - дернулась она.
- Что «эээ»? Ты, кажется, забыла, что я тебя на сегодня купил, и ты - моя собственность? А? - чеканил я, стащив с нее чулки с трусами. Сплошные кружева, блин. - Ты считаешь, что сегодня у тебя есть право быть одетой? Подними... Теперь другую... - я освободил ее ножки от мотка кружев.

Ножки были бархатными и холодными, как ледышки, и жестоко, изматывающе красивыми, почти до слез.

Я подержал в руке маленькую ступню. Потом провел пальцами к бедру и бутончику, скрытому под краем туники, зацепил его и выбрался на живот под черной лайкой...

На пальцах остался липкий след. Ага!..

Бобик дрожала.
- Ты бархатная и зверски приятная на ощупь, - сказал я, запустив под тунику другую руку. - Приятней любого котенка. Любого махера или шелка, - говорил я, щупая ей бедра и ягодицы.

Я общупал их спереди и сзади, подминая пальцами нежную плоть, потом бесцеремонно залез в задницу, натянул половинки в разные стороны и сжал их, как тугие плодики.

Она громко пыхтела, вытаращив перемазанные синькой глаза. Два огромных янтаря в синей оправе...
- А теперь, - сказал я, убрав с нее руки, - а теперь ты снимешь все, что на тебе осталось, а я полюбуюсь, как ты это делаешь.

Я отошел. Она застыла, затем нервно улыбнулась, зажмурилась и потянула с себя тунику. Черный край медленно пополз кверху.

Это было, как в боевиках, когда на бомбе идет обратный отсчет - четыре, три, два, один... Выглянул мысок, показались лиловые лепестки и вся пизда, волосатая, почти совсем взрослая, и над ней - плантация черных зарослей до пупка.

Я представил, что чувствует она, и облился внутри сладким холодом, глядя, как оголяются ее бедра, плавные, почти без углов, чуть узковатые - но она ведь еще девочка...

Под туникой была черная кружевная маечка и такой же лифчик.
- У тебя очень красивое белье. Я оценил, - сказал я. - А теперь - давай его с глаз долой. Не думай, что и как, просто снимай и все.

С майкой и лифчиком она возилась, наверно, минут пять, и я чуть не лопнул от мурашек, бегающих по мне, как по африканским джунглям, пока она не справилась с бретельками и не осталась совсем голой.
- Ну, вот мы и приняли приличный вид, - сказал я, подходя к ней.
- И... и как вам?... - хрипло спросила она.
- Ну ты и наглый, Бобик! Тебе мало вчерашних комплиментов? - говорил я, кладя руки ей на бедра. - Тебе, значит, надо рассказать про твои божественные ягодицы... про осиную талию, наливные девичьи груди, белые и невинные... про покатые плечики, бархатную спинку...

Я говорил - и щупал ей все это, гладил, подминал пальцами... Она была неописуема. Если природа дарит - то дарит щедро, комплектом, сверху донизу. Черт, как же ей не хватает волос, длинных, сверкающих волос до попы, в которых она куталась бы, как русалка, - и как больно бьет эта ее мальчишеская обстриженность прямо по яйцам!... При мысли о том, что сегодня я осеменю это голое чудо, у меня потемнело в голове. Спокойно, спокойно... Так нельзя.
- Твой Владик уже видел все это?
- Нннет... да. По интернету. По пояс только... А можно в душ?
- Валяй. Все полотенца чистые. Только не вздумай там кончить без меня. Поняла или нет?

Она пулей влетела в ванную, а я облокотился о стенку, с шумом выпустив воздух.

Ффффух... Выкинуть, вытолкнуть нахуй покаянные мысли о самце, растлевающем невинное дитя. ЧЕЛОВЕК В ВОСЕМНАДЦАТЬ ЛЕТ - ВЗРОСЛЫЙ ЧЕЛОВЕК. Тем более - с ее умом, которого нет и никогда не будет у большинства ее старших соседей по планете...

Мы равноправны. Она свободна в своем выборе. Я спокоен.

Сейчас я приду в себя и сделаю все, как надо - по плану, по стратегии... Выпью с ней, голой и малиновой от стыда, доведу ее до кондиции... буду медленно, постепенно дразнить ее, пока она не выбесится, как мартовская кошка, и не восхочет секса пуще жизни, - и тогда... Черт. Я - опытный мужчина, знающий, когда и на какие клавиши нажать, чтобы невинное дитя познало все, что ему полагается познать... Черт. Я абсолютно спокоен...

Шум воды умолк. Высунулась стриженая голова, красная, с потекшей синькой (я не мог не улыбнуться), и за ней - тело хозяйки, разгоряченное, в капельках. Они блестели на плечах, на ключицах, на взрослых, набухших ее грудях с темными сосками (они, если загорят, наверняка чернеют у нее, как у мулатки)... Видно, от волнения забыла вытереться, или вытерлась тяп-ляп, не попадая на себя... Черт.

Ее глаза, огромные и психованные, кололи меня янтарными разрядами. В самые печенки. Черт...

Не успел я снова чертыхнуться, как мои руки уже мяли ее, мокрую, пупырчатую от гусиной кожи, и губы кусали ее губы, отвердевшие с перепугу, и весь я вдруг увяз в ней, как муха в меду, и не мог уже без нее ни двигаться, ни дышать...

Я плохо помню все, что тогда было. Каким-то образом она оказалась на кровати, и я колотился в ней, вдвинувшись по самые яйца, а она орала - то ли от боли, то ли от испуга, - и я орал вместе с ней, выпуская из себя разряд, который вибрировал между нами, давил и рвал мне нутро, царапал его цветными молниями - и все никак не выходил, и никак, никак не выходил, и когда наконец вышел - я провалился в крик без верха и низа, и там был только ритм, блаженная боль и круглые психованные глаза, сверлящие меня сквозь туман...

***

Второй раз

Она стояла в дверях, глядя на меня с неописуемой улыбкой - вызывающей, стеснительной, дразнящей, виноватой и хрен знает какой еще.
- Вы сегодня будете такой же дикий, как вчера, да? Звериные инстинкты и все такое?

Впервые в жизни я не нашелся, что ответить.
- А я теперь сексуальный инвалид... С вашей подачи... Вы меня пустите или как?

Опомнившись, я удержал ее за плечо:
- Эээ! Одетым вход воспрещен. Забыла?
- Хоть дверь прикройте...
- Обойдешься.

Я снял с нее пальто, потом присел на корточки и залез под тунику, потянув вниз чулки с трусами.

На сей раз Бобик была в попсовых синих сапогах до колен.
- С легким паром! - сказал я, взяв ее ногу и прижавшись щекой к сапогу.
- О! Вы настоящий постмодернист. Аллюзии и все такое, - сказала Бобик. Голос ее дрожал.
- Не матерись в культурном доме... Как поживает наша пострадавшая?
- Аааа... О Боже. Совсем недавно еще я подумать не моглаааа... - подвывала Бобик охрипшим баском, как цыганка.

Я тискал ей ножки, холодные с улицы, потом сунул руку в голую промежность и стал месить сразу все, что там было, от ануса до клитора.
- Тебе штраф, - шептал я, массируя липкий бутон. - Пойдешь со мной гулять. Прямо вот так.
- Как - «вот так»?!
- Вот так. Сапоги наденешь - и вперед.
- Но... тут же почти все видно!..
- И хорошо, что видно.
- Холодно... Я простужу себе нафиг все...
- Ну, за это не волнуйся. Уж что-что, а холодно тебе точно не будет.

Кошачьи глаза умоляюще смотрели на меня...

Куда только девалась ее выдержка! Она шла мелкими шажками, вцепившись мне в локоть, и от ее бедер шла такая волна гормонов, что я чувствовал ее сквозь брюки.
- Что вы наделали, - бормотала она цыганским баском. - Меня теперь запомнят тут, как шлюху какую-нибудь...

«Ты и есть шлюха» - хотел сказать я, но промолчал.

Она выглядела неописуемо. Край туники спускался всего на три-четыре сантиметра ниже пизды; любое неосторожное движение - и всем будет все видно. В синих сапогах, в черной лайковой тунике, с неприлично голыми ногами, с небесно-голубым платком на шее, стриженая, похожая на длинноногую синицу... «Шевелюра сделала бы ее - вот такую - блядью», думал я, «а так - терпкий, бархатный, недоспелый еще плодик. Кричащая сила молодости... »

Мы шли по улице. Когда навстречу шли прохожие, она сжимала мой локоть и висла на нем, как маленькая.

Выждав лакуну в людском потоке, я высвободился и обнял ее за талию, затем спустил руку ниже, на голую, покрытую гусиной кожей попу...
- Что вы делаете? - жалобно басила Бобик.
- Задираю тебе край туники, - отвечал я. - Ты такая бархатная там, упругая, как абрикоска... Такая, знаешь, тверденькая, зеленая еще...
- Позеленеешь тут с вами...

Я гладил ей голую попу и бедро, а Бобик пыхтела, отчаянно натягивая тунику вниз. - Холодно!
- Разве? А ты там такая горячая... Ну ладно, давай погреемся. В общественном транспорте.

Я поднял руку, тормозя маршрутку.
- Ээээй! Вы что!... Вы...
- Сама говоришь - «холодно». А ну-ка... - дверь раскрылась, и я занес ногу на ступеньку.
- Неееее! Я не пойдууу!
- «Не» так «не». Иди домой.
- Как я пойду?!..
- Так и иди.
- ААААА... - Маршрутка тронулась, и Бобик прыгнула ко мне.

Туника сбилась вверх, приоткрыв край пизды. Маршрутка дергала, Бобик вцепилась в меня и пыталась одной рукой натянуть тунику обратно, но у нее не получалось. Вокруг было полно народу...
- Никогда еще не видел такого бешеного взгляда. На два, пожалуйста... - говорил я. Бобик молчала, чтобы не привлекать внимания, и сверлила меня янтарными лазерами.

На нас, конечно, никто не смотрел, и я незаметно положил руку ей на ягодицу.
- Не надо, - пискнула она.
- Надо, Бобик, надо. Проходи. - Я пробрался в салон и сел. Бобик шла следом за мной, держась двумя руками за поручень. Туника упрямо ползла вверх, и на Бобика было жалко смотреть. Усевшись рядом со мной, она сжала коленки, как только могла, натянула тунику, как тетиву, и прикрылась руками.
- Как дела? - спросил я.
- Я вас убью. Когда-нибудь, - прошептала она сквозь зубы.

Через пару остановок я вывел ее на улицу. Провел во двор панельного дома, темный, неосвещенный, - и, когда вокруг не оказалось прохожих, задрал ей тунику к самому животу.
- Ээээ! - она пыталась вернуть ее на место, но я присел на корточки, обхватил ее за попу и стал целовать ей животик, теплый, почти горячий...

Ее ножки были залиты настоящим водопадом соков - от пизды до щикотолок. Я такого еще не видел.
- Да ты настоящий живой родник... Представляю, что творится на сиденье, где ты посидела, - говорю ей. - Раздвинь-ка... Вот так...

Слизываю липкий поток с внутренней стороны ее бедра - от коленки и выше. Кожа ее будто вымазана соленым медом...

Не сопротивляется. Еще бы... Стараюсь лизать не плотно, вскользь, чтобы утопить в мурашках... Выше, выше, ближе к пизде, темнеющей в вечернем полумраке...

Мои руки мнут попу, щекочут ее внутри, вокруг ануса, в самом чувствительном месте. Девочка шатается, стонет, попа крутит восьмерки... А вот и пизда. Вот бутончик, просоленный насквозь горячим соусом, вот его сердцевинка... Юлит бедрами - то ли отводит от меня заветное, то ли, наоборот, подставляется... Сильным, жестоким лизком влизываюсь в ложбинку между лепестками, кончиком языка пробую край дырочки, чуть захожу внутрь...
- Иииыыыэээ!... - чуть не плачет она. - Иииэээ! Оооо!... Ооо... - коленки ее подгибаются настолько, что мне приходится держать ее за бедра. Практически на весу. Это нелегко, и долго я так не выдержу. Впрочем, и она тоже.
- АААААооо!... - быстро-быстро трахаю ее языком, исторгая из дырочки новые и новые потоки соли. Она уже почти, почти готова...
- А теперь - на четвереньки! Быстро!

Не говорю «раком»: рано еще с ней так. Отпускаю ее, и она с криком падает в листья, пыльные осенние листья, устлавшие густым ковром землю. Она оглушена, ничего не слышит и не понимает, кроме того, что ей до истерики, до корчей хочется ебаться. Я помогаю ей: ставлю на коленки, раздвигаю бедра, задираю тунику до середины спины...

Я волновался, как не волновался уже лет десять. Сдернул брюки до колен, упал к ней... Хуй нырнул в липкое веретено, как по маслу. ААААА...

Стараюсь медленно, деликатно, не так, как вчера. Виляет попкой, наподдает, насаживается, дергается, будто ее бьют током...
- Глубже!
- Что?
- Глубже... сильней... аааа...
- Ты же сексуальный инвалид. С тобой надо деликатно...
- Аааа! Сильней, пожалуйста! Пожааалуйста!!! - она почти орет, забыв, что она на улице, и нас могут попалить. - ЫЫЫЫЫ! Ыых! Ыых!
- А как же бедная поруганная девственность?
- Ыыыыхххрр!..

Плюнув на все, я всаживаюсь в нее до упора и ебу так, как хочется ей и мне - бешено, грубо, шлепая яйцами по бутону. - Ыыыых! - кричит она, каркая, как ворона. Ее задранная попа, белеющая в полумаке, сводит меня с ума. Подлезаю рукой снизу, нахожу клитор...
- Мнээээааааыы! - воет Бобик, размазываясь по мне всей своей текущей, хлюпающей, скользящей мякотью...

***

Третий раз
- ... Здрасьте!
- Привет!
- Девиц по вызову приглашали?

Сияет, как начищенный пятак.
- Похоже, тебя совсем не смущает такая роль.
- Мне смущаться не положено. Сама ведь продала себя...

Входит. Уверенно, почти вызывающе. - Ну? В этом доме раздеваются снизу. Я уже запомнила.

Приподнимает тунику и стаскивает с себя чулки с трусами, глядя мне в глаза.

Смотрю на нее. Потом притягиваю к себе, голопопую, стреноженную, и впиваюсь в губы.
- Аааооуу...

Ее сладкий, психованный, неумелый лизучий ротик пытался выкусить, вылизать и высосать из меня все сразу, но я навязал ритм - и очень быстро она распробовала, как люди общаются ртами, влипают друг в друга, как мухи в мед, смакуют соленую сладость языков и не могут разлепиться...

Одной рукой я держал ее за попу, другой проник в бутончик. Девочка начала хрипеть, а я трахал ее сразу с двух сторон: языком в рот и пальчиком в пизду, крепко массируя клитор...
- ... Ааааооох! - она отвалилась от меня и сползла по стене на пол. Туника задралась, ноги раздвинулись, и масляная, наласканная пизда распахнулась, как моллюск.
- Рано отдыхать. Вставай! Вставай, лентяйка! - я поднял ее. Она покорно встала и пошла за мной в комнату.
- А что сейчас будет?
- То самое. Ложись!

Я стащил с нее остаток одежды, разделся сам - и, не мешкая, завалил ее на спину.
- Смотри!
- Куда?
- Сюда! На пизду свою смотри!
- Почему вы все время матюкаетесь?
- Чтобы ты все прочувствовала как следует. Смотри! Видишь?
- Что?

Она выгнулась и смотрела, как я растягиваю ей лепестки и сую свою колбасу в розовый желобок, и потом вытягиваю обратно - и снова сую, и снова, и снова... Туда-сюда, туда-сюда, туда-сюда...

Как я и думал, это зрелище впечатлило ее до красноты. Приоткрыв ротик, она следила, как ее ебут в ее собственную пизду - не на экране, а наяву, взаправду, вот здесь и сейчас...
- Ну что, не верится?
- Что?
- Смотри, что я с тобой делаю! Видишь? Я ебу тебя в пизду, в твою бесстыжую мокрую пизду, потому что ты продалась мне за деньги. Я ебу тебя, потому что ты шлюха. Понимаешь? Смотри, смотри, как это бывает! Смотри!!!

Я ебал ее и шлепал, как шалаву, и тискал за бедра и за сиськи, а она смотрела на меня исподлобья, сверкая щеками-помидорами.

Она ненавидела меня в ту минуту, но не могла сбежать или даже отползти, и не потому, что я ее купил, а потому, что ей было хорошо. Она дурела от похоти и от того, что ее грубо, животно ебут, шлепают ее, как блядь, тискают и говорят ей страшные вещи, и она видит мой хуй в своей пизде, видит и чует его своими мокрыми, молодыми потрохами...

Мне было до смерти обидно за нее.
- Нннахуй! Нннахуй! - хрипел я с каждым толчком. - Нннахуй, сссука блядь! Смотри! Смотри!!!

Мне зверски хотелось вывалять ее в собственной ее грязи - так, чтобы она пропиталась ею до печенок, захлебнулась и кончила. И она кончила - против воли, против ума, который ненавидел меня, против слез, текущих по малиновым щекам - крепко и жестоко кончила подо мной, раздирая горло в крике...
- Пустите в туалет, - буркнула Бобик, когда отдышалась.
- Иди.

Как только она скрылась за углом, я метнулся к ее сумочке.

Тааак, тихонько, бесшумно... вот ее мобилка. Смотрим контакты...

Как я и думал, там не было ни одного контакта с именем «Владик», «Влад» или «Владислав». А также контактов «Любимый», «Зайка», «Манюня»...

Шухер! Сливает воду...

Быстренько прячу и отхожу. Но она не спешит ко мне. Стоит в коридоре и, кажется, хлюпает носом...

Черт.
- Бобик?... Все хорошо?

Не отвечает.
- Бобик!

Выхожу к ней.

Сидит на полу и ревет, размазав синьку. Голая, скрюченная и худая, как февральская кошка.

Почему я не видел, что она такая худая? Она так хорошо сложена, и у нее такая упругая грудь, что этого почти не видно...
- Так, что это за Карелия, страна озер? Сам виноват, дорогой Бобик. Знал, на что шел...

Воспитательный тон, который я взял, не годился ни к черту. Бобик взвыл втрое громче, а я стоял, как придурок, и смотрел на нее, худого скрюченного моллюска с бритой головой. Потом присел рядом и обнял за плечи:
- Бобик, прости меня. Прости, ладно? Пожалуйста...

Я обнимал ее, целовал в колючую макушку и просил у нее прощения до тех пор, пока она не прильнула ко мне и не ткнулась мокрым личиком в шею, и не обняла меня своей худенькой рукой за спину...

***

Последний раз
- Привет! Чего это ты без парада?
- А я вам и так нравлюсь, нет?

Вызывающе смотрит на меня. Снова в джинсах, в кожанке. Даже не накрасилась.
- Ну, вообще-то да. Есть такое... Идем трахаться, Бобик. Обещаю, что буду нежным, как облако в штанах.
- Идемте.

Разувается, снимает куртку. Под ней - простая футболка с Маккартни. Хочет снять...
- Погоди.
- Ай, пардон, я забыла: у вас надо снизу...
- Погоди, Бобик. Сегодня все будет не так.

Веду ее в душ.

Раздеваю, стараясь вкладывать в каждое движение и прикосновение максимум ласки. Получается не ахти как - волнуюсь, да и практики давно не было, - но ей нравится. Наверно, не то, как я ласкаю ее, а то, как я стараюсь.
- ААААА... И в самом деле облако, - простонала она, когда я медленно-медленно стянул с нее трусики, щекоча языком лепестки пизды.
- Ну вот... - я обнял ее, голую, и стал целовать ей соски - нежно-нежно, не спеша, чтобы она истаяла, как Снегурочка на медленном огне. Бобик гнулась вьюном, жмурилась, мотала головой - и наконец с хрипом вцепилась мне в плечи:
- Аххрррр! Вы смерти моей хотите, да?
- Да. Идем-ка вот сюда, - я быстро скинул тряпки и втащил ее под душ. - ААААА! хорошо, хорошооооо!..

Она визжала и фыркала, загораживаясь рукой от сильных горячих струй, бивших в ее тугую, сразу же покрасневшую кожу. Уменьшив напор, я снова занялся ее сосками, маленькими, набухшими от телесного тока.
- Не делали тебе так? - спрашивал я, проводя водяными иглами по распаренным грудям, и глядел в ее масляные, туманящиеся глаза. - Ах да, я забыл. Ты же у нас без пяти дней девственница...
Ей было так приятно, что она даже не стала язвить в ответ. Я поливал ей соски, переходя скользящим движением к затылку и коже на голове, и потом обратно, и снова, и снова; потом спустился ниже, к животику...
- Раздвинь ножки, Бобик.
- Раздвинуть или задрать? - спросила она хриплым басом. - Я все-таки Бобик...
- По желанию...

Я вдруг тоже охрип и заговорил, как она. Струйки уже поливали ей шерсть на лобке, и Бобик громко сопела. - Раздвинь!..

Она не шевелилась.
- Давай-давай, не бойся. - Я опустил душ еще ниже, на губки, и она не выдержала - ухнула, и не басом, а тоненько так, жалобно, как котенок, и все-таки раскорячила коленки, с ужасом глядя на меня. - Шире, еще шире! - Она присела ниже, и я начал пытку душем, от которой Бобик немедленно захныкала тоненьким котеночьим голоском.

Когда-то моя первая любовница проделывала это со мной, и я знал, что чувствуешь, когда струйки душа ползут к беззащитным гениталиям, и все тело окутывается миллионом мурашек, а струйки все ближе, ближе к самому чувствительному, и от этого жутко, жутко до кислоты во рту, и кажется, что - вот, струйки доберутся Туда и ужалят в сердцевину, и ты умрешь, лопнешь от сладкого яда; но они добираются и жалят, и не просто, а по кругу, снова и снова, обжигая все нервные окончания - и ты захлебываешься смертельной сладостью, от которой некуда бежать, и у тебя между ног полыхают радуги и цветут огненные цветы...

Бобик уже хватала воздух ртом и выгибалась, выпятив сиси. Они у нее прямо-таки кричали, и я теребил и шлепал эти мягкие наливные шарики, задевая сосочки, но вскользь, мимоходом, чтобы намучить ее еще сильней.
- Никогда не делала себе так? - шептал я, поливая ей клитор, лиловый от возбуждения. Она молча мотала головой. Я вдруг сунул туда руку и завибрировал в мокрых лепестках. Бобик взвыла благим матом. - А так?
- Ииииыыы... так делала... ыыыы... только...

Она упала на меня, вцепившись в плечи, а я стоял, как Атлант, рискуя грохнуться вместе с ней, и дрочил мокрый бутон, и потом влип в него хуем, протолкнулся и вогнал свой разряд глубоко внутрь вымокшего тела - туда, туда, вот туда, глубже, и глубже, и еще, и еще глубже...
- ИИИИИЫЫЫ!!! - вопили мы, хватаясь за мокрые плечи, бедра и бока. Брошенный душ поливал нас, как грядку, каскадами щекотных капелек, бивших в нос и в глаза.

Не знаю, как мы удержались на ногах и не покалечили друг друга.

Потом я принес ее в кровать, и там обтер с ног до головы, как ребенка...
- Дааааа... - стонала она. - У меня сегодня такое чувство, что это не вы заказали меня, а я вас.

Вот вредина!
- Даже после того, как я трахнул тебя в ванной?
- Не «трахнул», а «выебал». Соблюдайте выбранный дискурс!

Я промолчал. Потом спросил:
- А не подметил ли ты, Бобик, странную вещь?
- Какую?
- А такую: мы с тобой лежим уже около часа, не трах... миль пардон, не ебемся... деньги я тебе отдал, ты их пересчитала при мне... и...
- И?
- И... тебе не кажется, что мы с тобой все никак не можем расстаться?
- Выдворяете меня?
- А ну не виляй!
- Не буду. Нет, мне не кажется. А даже если и кажется, я об этом не скажу.
- Почему?
- Потому.
- Владик?
- Да, Владик!
- Но тем не менее ты не уходишь. И даже не одеваешься.
- Как не одеваюсь? Очень даже одеваюсь! - она приподнялась, чтобы встать с кровати. Я придержал ее:
- Погоди. Погоди, Бобик...
- Что?

Я посмотрел на нее. Потом прильнул к ее губам.

Один поцелуй может быть запретней и слаще нескольких дней секса без тормозов. Я влипал губами в ее губы, зная, что это нельзя, что все позади, и она знала это - и отвечала мне, чем дальше, тем горячей, хоть перед этим досыта утолила свою похоть...

Минута - и мы слепились в единый стонущий комок.
- Бобик, - говорил я, жаля ее языком в раскрытые губы. - Ну как мне тебя отпустить? Как? Каак? Кааак? - вопрошал я на каждом толчке, и Бобик отзывалась мне:
- Аа? Ааа? Аааа?..

***

Я не видел ее полторы недели.

Ровно настолько меня хватило: полторы недели цинизма, реализма, практицизма и других измов, хором гласящих, что нам не по дороге, и нужно гнать приблудного Бобика из души, гнать поганой метлой, пока не прописался...
- Где тебя найти, если что? - спросил я, когда она стояла в дверях.
- Если ЧТО?
- Если что-нибудь.
- Ха. Там же, где и нашли. Планета Земля, посадочный пункт одиноких бобиков...

Умная, чертовка. Ничего не сказала, но в то же время...

И вот я здесь. На «посадочном пуктне». В том же месте, на той же скамейке.

Сижу уже три часа, потому что у меня нет ее телефона, адреса, нет даже имени - только место. Место встречи, как в том самом фильме.

Никакой надежды на то, что я дождусь ее, что она появляется на «посадочном пункте» чаще, чем раз в жизни. И...

... И когда она все-таки появилась, никем не званная, и стала тревожно высматривать кого-то, и увидев меня - окаменела, повернула назад, и все-таки развернулась и пошла, даже побежала ко мне, - вот тогда я разволновался, как никогда в жизни, и почему-то сдерживал улыбку, прущую навстречу ей, как бурьян после дождя...
- Здрасьте!
- Забор покрасьте. Падай, чего стоишь?
- Эээ...

Она улыбнулась и плюхнулась на мою скамейку, в метре от меня. Не близко и не далеко.
- Как дела?
- Отлично! А у вас?
- У меня так себе. И у тебя тоже.
- Почему это?
- Потому что не выходит у тебя вилять. Не получается.
- Не получается?
- Не-а. Давай рассказывай.
- Нуууу... что рассказывать?
- Для начала расскажи, сколько раз ты продавала девственность.

Молчит. Не ожидала.
- ЭЭЭЭЭ...
- Не экай. Сколько? Четыре? Пять?
- Ээээ... Три.

Она скрючилась, но тут же выпрямилась.
- Три. То есть вы были третий. Такие... шарики с красной краской, как икринки, знаете? Типа кровь... Как вы догадались? И когда?
- Во второй день. Девственницы так себя не ведут. И трахаются иначе, и пизда у них другая. Изнутри.
- Изнутри?
- Да. И никакого Владика нет.
- Есть!
- Нет.
- Есть!!!
- Нет! А ну не вилять!!!
- Откуда вы знаете?
- От верблюда. У тебя минимум за месяц до меня был регулярный секс. Не знаю, Владик это или нет, но вряд ли он инвалид. И еще думаю, что их у тебя много, Владиков этих.

Молчит.
- Сколько? Четыре? Пять?... Зачем?
- А вам какое дело?
- Какое дело? Сейчас объясню. Ты - красивая, сексуальная, умная, талантливая девушка, Бобик. Пожалуй, ко всему этому можно прибавить слово «очень». Очень красивая, очень талантливая, и тэ дэ. И тебе восемнадцать лет. ЧЕЛОВЕК В ВОСЕМНАДЦАТЬ ЛЕТ - НЕ ВЗРОСЛЫЙ ЧЕЛОВЕК. Человек в восемнадцать лет - ребенок, который не ведает, что творит. Даже если это очень умный ребенок, как ты. Понимаешь? Мы с тобой НЕ равноправны. Ты НЕ свободна в своем выборе, Бобик. Я НЕ спокоен за тебя. Вселенная НЕ заинтересована в том, чтобы такой замечательный экземпляр, как ты, превратился в обыкновенную шлюшку. Или даже не в обыкновенную, а очень хитрую и талантливую. Улавливаешь нить?
- Когда мы с вами познакомились, вы думали не так.
- Да, Бобик, не буду вилять. Думал. Был такой грех.

Молчит.
- Тебя как звать-то?
- Зачем вам?
- Не хочешь - не говори.
- Глаша.
- Врешь.
- Вру. Мира. Мирослава. Щас не вру, честно.
- Мира?... Ты cюда часто ходишь, Мира?
- Ээээ... вот сюда?
- Да. Вот сюда.
- Вот на эти лавочки?
- Вот на эти лавочки.
- Нуууу... Вообще-то нет, но...
- Но?
- Но... Вообще-то да. Не вилять - так не вилять. Я ищу вас тут уже который день. Не знаю, зачем. Но точно не потому, что вы такой весь из себя олигарх, ясно вам?
- Ясно. Я тоже не буду вилять, Бобик. Я скажу тебе ужасную вещь.
- Какую?
- Я не совсем олигарх. Никакой кучи из тысяч баксов у меня нет. И никогда не было. Понимаешь, не всегда получается не вилять. Особенно с тобой.
- Ааа... а...
- Я продал машину. Хороший такой BMW. Копил на него четыре года, а наездил четыре месяца. Но я не жалею, как можешь видеть. Это была самая выгодная сделка в моей жизни.

Она пораженно смотрела на меня.
- Зачем? Зачем вы это сделали?
- А ты не понимаешь? - спросил я.

Она молчала. Потом подвинулась чуть ближе.
- Хорошо. Не буду вилять. Я расскажу. Но только... блин, вы же все равно не поверите...
- Поверю. Теперь поверю.

Бобик взяла меня за руку. У нее было такое лицо, что я понял: сейчас ей нужно верить. Каждому ее слову и каждому взгляду.

И у меня нехорошо пробрало внутри - будто я уже знал, что она скажет.
- В общем... Конечно, вы подумали, что все это из-за денег. Увидела девочка, что она не урод, и решила подзаработать... В общем, так оно и есть. Нет у меня никакого Владика, и деньги эти - для меня, конечно... Но только... Щас я объясню... Когда мне сказали, сколько мне осталось - понимаете, я решила, что мне в моем положении, в общем-то, не до морали... Особенно, когда меня после химии обрили под ноль. Ведь вы правильно догадались: у меня были знаменитые волосы... На химию мы худо-бедно собрали деньги... и все. В интернете счет висит уже два года - без толку. Капает иногда что-то - по тыще в полгода. Знаете, сколько таких, как я? Красивых, лысых, с пронзительными глазами... Год назад я наткнулась на объявление. «Продам девственность... « Он был паскудным типом. Михал Алексеич, толстый такой... Продырявил меня за пять тыщ баксов. И я тогда решила, что мне терять нечего, и стала спать с парнями. Чтобы успеть, понимаете? Только с теми, которые мне нравились. Кстати, я должна сказать вам спасибо. Это было... ээээ... я даже и сказать не могу... Я даже и не знала, что можно так... Все четыре раза... Спасибо вам. Если б не вы - я бы так и не узнала...

Она закашлялась.
- А однажды я прочитала про вот эти самые шарики... Перетрухала здорово, боялась, что попалит и убьет. Семен, очкастый такой, с обручалкой на пальце... Но нет, обошлось. Семь тыщ... Зачем мне деньги? Ну, сама себе я говорю: вдруг все-таки насобираю на операцию. Метастазы растут, гады такие, и без скальпеля в кишках я точно не жилец. Во-вторых... Не насобираю - так хоть поживу по полной. В Гималаи съезжу. Я уже и дату наметила... И своим оставлю фонд. У меня ведь сестра есть, здоровая, талантливая, ей знаете как пригодится... Остался мне годик, максимум полтора, так что...

Я молчал.

Потом, когда смог говорить, спросил:
- Почему ты не говоришь прямо, зачем тебе деньги? Неужели ты думаешь, что люди не отзовутся, не помогут, не...
- А зачем? Зачем мне привязывать к себе вот таких, как вы? Ну, найдется папик, вложит в меня, даже подлечит на сколько-то там, - и что? Вот так вот жить - в долг, из благодарности, давать благодетелю трахать тебя и не сметь смотреть на тех, кто тебе нравится? Уж лучше прожить год - но ПРОЖИТЬ. Кроме того... Даже если я встречу кого-то... Ведь так нельзя. Я не имею права влюбляться и влюблять в себя, понимаете? Я не имею права быть близкой с кем-то. Год, всего год. Понимаете?..

Я молчал. Пронзительно, трусливо молчал, сжимая ее руку и не глядя ей в глаза.
- Вот и с вами... Не смогла. Не утерпела. Влюбилась, - говорила она глухо, как в кулак. - Я должна бежать от вас, за тридевять земель бежать, чтобы вы ни сном ни духом меня не видели, и даже тень мою... А вместо этого прихожу сюда каждый день, жду вас по два часа... зачем? Зачем? Все равно ведь умру, а вам только лишняя боль...

Она подняла на меня свои кошачьи глаза.

Секунду я смотрел в них.

Потом схватил Миру, привлек к себе - и стиснул так, что ей, наверно, было больно, хоть она и блаженно сопела мне в шею, и обнимала меня так же крепко, до боли...
- Не умрешь, - говорил я, стараясь, чтобы голос не дрожал. - Только попробуй у меня. Умрешь - домой не возвращайся, ясно? Вылечим мы тебя. Накопим бабок... И на операцию, и на Гималаи, и еще сестре останется. Ясно тебе?

Она тихо скулила и смеялась, влипая губами мне в шею.

Рекомендуем посмотреть:

Меня зовут Светка. Дома меня зовут "шлюхой" или "сучкой", а маму называют "мать" или то же "шлюхой". Мы находимся в сексуальном рабстве у отца с братом.Это началось 2 года назад на даче. Мы были с отцом, мама и брат не смогли поехать. Мы работали на участке, было жарко и я надела купальник. В свои 15 я была худенькой, но стройной. Попа и грудь мне нравились, и не только мне, но и мальчикам. Я была уже не девственница. На одной из школьных вечеринок меня от...
Рассказ содержит сцены futanari on male. Кто не в курсе - заходить на свой страх и риск.В полдень Лилиана и Сильвия сидели перед магическим шаром окруженные полумраком маленькой комнаты для частных переговоров. На круглом столе, рядом с масляной лампой, лежал затасканный справочник в массивном кожаном переплете. Впрочем, Лилиане он был не нужен: она прекрасно помнила сложную комбинацию рун, необходимую для связи с Королевством трех роз.Положив руку на черный шар, Лилиана послал...
Вытерев пол и бросив тряпку в угол Верка тяжело приземлилась рядом со мной на диван, вытащила сигарету из моей пачки и закурила, и пару раз глубоко затянувшись, спросила:- На чём он тебя поймал? Или ты по своей воле?- Дрочил в туалете... А тебя?Она засмеялась: - Решила по мастурбировать после работы на его диване, а он вернулся! Ты голубой?- Нет. В первый раз...- Мне показалось тебе нравится... Сосать...Я решил быть откровенным.- Сначала стра...
Привет, меня зовут Ольга, я транс, люблю женское ношенное бельё с запахом! всё началось когда мне было 24 лет, я снимал комнату у Анны Николаевны. Анна Николаевна, женщина 42-х лет, замужем, высокая блондинка с аппетитной грудью на каторую я всегда засматривался утром когда они завтракали с мужем и она была в халатике. У меня давно не было секса и в этой квартире странным образом меня всё возбуждало,я в находил старые порно журналы и вырезки по всей квартире, на балконе, в шкафу под сложенным м...
Мало кто знал о секретной комнате российской императрицы Екатерины II. Имератрица с детства славилась шаловливым нравом, и выйдя в 16-летнем возрасте за Петра III, она наконец смогла реализовать свои давние желания. Комната сия находилась в дальнем крыле Зимнего дворца: муж ее об этом не догадывался, так как совершенно не интересовался супругой. Взойдя на престол после смерти своей матушки, Петр стал открыто жить с любовницами и это еще больше отдалило их друг от друга. Впрочем, супруг не запрещ...
Она с ним познакомилась по объявлению в газете. Ранее она тоже искала мужчин подобным образом, поэтому такой способ знакомства для интимных отношений представлялся ей наиболее быстрым и удобным. Она не любила вести долгие светские беседы о кино, театре и литературе. Они, по ее мнению, не несли полезной информации о человеке, так как не отражали полностью его сути, являясь, по существу, лишь бесполезной тратой времени. По ее глубокому убеждению, неоднократно проверенному на практике, мужчина полн...
Света училась на третьем курсе, жила в общежитии с двумя девчонками - Юлей и Аней. У нее был постоянный парень - Дима.Встречались они дней двадцать, но переспать пока не удавалось. Было много причин и отговорок со стороны Светы, но главная причина - это страх. У нее еще не было мужчины, и она, наслушавшись подруг о том, что в первый раз всегда больно, очень боялась этого первого раза. Вместе с этим она понимала, что когда-нибудь это должно случиться, тем более что у них с Димой на этой поч...
Моя история началась вскоре после того как мне исполнилось 18.Мама уехала работать за границу, отец ушел от нас уже больше двух лет назад, и от него не было с тех пор ни слуху, ни духу. Мама, недолго думая договорилась о моем будущем с моей тетей Ларисой, ее родной сестрой. Поэтому сдав летние экзамены, собрав все вещи, я переехал к тете. Тетя жила пусть не в столице, но и не в маленьком городе. До Москвы было не так уж и далеко, да и таких друзей о ком, я стал бы сильно скучать, не было. ...
Здравствуйте дорогие читатели, а так же авторы статей. Давно уже хотелось написать на сайд, о своих сексуальных и занимательных приключениях, – но не как не решалась. И вот с наступлением весны мои чувства обострились, душа раскрылась, и желание написать взяло верх. Мне 20 лет, зовут меня Иринка, я стройная, симпатичная, рыженькая, красивая девушка.В то беззаботное время, когда со мной это впервые произошло, мне было 16 лет, я проживала на хуторе с родителями и братиком Сашкой, он меня ста...
Хочу начать свой рассказ с себя. Меня зовут Олег, мне 16 лет, учусь в 10 классе. Я как и все пацаны в этом возрасте очень хотел кого нибудь трахнуть. Ну естественно это была нереальная задача сейчас. Но все же эта мечта осуществилась. Был конец весны, на улице было жарко. Я как обычно пошел на уроки, но ко 2 уроку почти весь мой класс уехал вместе с остальной школой на концерт, и школа почти опустела. В школе остались уборщицы и несколько учеников. Я не знал чем бы заняться и просто сидел в клас...
Я не расслабилась. И теперь точно знала, что придется рассчитывать только на себя. А может он не такой плохой? Может, изменится? Ай, нет, не изменится!!! Своей рукой он полез мне под пижаму, я сразу отстранилась.- Утренний секс, что может быть лучше?- Утренний пинок под зад.- У тебя и такие желания есть?- Ты вообще понимаешь, что это незаконно?- Пинок под зад.- Нет, придурок, насильственное принуждение к половым действиям?- Какие мы умные. Сними пижаму.<...
Мне было 17 лет, когда нас бросила мать. Она вышла замуж за отца 18-тилетней девушкой и через год родила меня. А в 36 она встретила другого человека, хотя чего ей не хватало с моим отцом – до сих пор не пойму. Она ушла, а мы с папой остались вдвоем в двухкомнатной квартире. Папа – доцент, преподаватель в институте, в ту пору ему было 38. Через год он женился на студентке, у которой был научным руководителем дипломного проекта. Они тихо расписались в районном ЗАГСе, а я той же осенью ...
Ты ушел. Ты потерялся в толпе прохожих. Тебя больше нет рядом. Все это был сон, который закончился. Он больше не повторится. Теперь ты далеко от меня, но я до сих пор чувствую тебя рядом. Твои руки, губы. Все твое тело преследует мня как тень. За этот короткий срок ты смог зажечь во мне огонек. Огонек любви, надежды, счастья. Теперь, когда тебя нет для меня, этот огонек будет хранить тебя. Он зажжет на небе еще одну звездочку, которая будет заботиться о тебе. В холод она согреет тебя моей любовь...
Мы живем на окраине города в спальном районе. До центра добираться далековато, зато у нас рядом лесной массив. Часть его, прилегающая к домам, благоустроена, проложены дорожки со скамейками для отдыха, но дальше это просто лес, притом довольно запущенный.В лесу попадаются онанисты-эксгибиционисты, благодаря которым все школьницы в нашем районе хорошо знают, что такое семяизвержение у мужчин. Мужики эти безобидные и даже пугливые, женщины и девочки безбоязненно наблюдают, как они прил...
С учебой у меня не было особых проблем, так что к сессии я пришла примерно с таким же количеством хвостов, что и мои сокурсники. Не больше, но и не меньше. Но их количество вызывало у меня неподдельный ужас! Казалось, что за оставшиеся две недели до сессии я ни за что не доделаю все курсовые, семестровые и типовые. Это уже впоследствии, на старших курсах, я убедилась, что достаточно плотно взяться, сесть за учебу, и, потихоньку, один за другим, хвосты исчезнут, и еще время останется....
Меня зовут Рита. Я хрупкая брюнетка, с точеными стройными ножками, длинными чёрными волосами – слабость всех мужчин и осиной талией.В Самаре не так много развлечений и поэтому уже после школы я выбрала для себя главными развлечением мальчиков. Город не такой уж большой, и мою страсть к смене мужчин приходится скрывать. Вот поэтому я уже полгода встречаюсь с Ванюшей.Именно так называю его я и моя мама. Он часто заходит в гости, мы пьем чай втроем. Мы улыбаемся, а под столо...
Утро было не совсем обычным, а если сказать точнее, то совсем необычным, я проснулся от того что Игорь разбудил меня в 6 часов утра. Не помню, когда я в последний раз просыпался так рано, с вопросом, нет ли у меня резинок, я спросонья показал ему на компьютерный столик, он автоматически догнал и открыл единственную полку в столе, после чего он, чертыхаясь, пошарил в ней, и со словами спасибо вышел. Я не придал значения, так как и выпили вчера много и легли поздно, но что-то внутри было не спокой...
Периодически переворачиваясь то со спины на живот, то с живота на спину, Лера меняла положение своего подрумянившего тела по отношению к солнечным лучам для равномерного загара. Дело шло к вечеру, и почувствовав жжение по всей поверхности кожи, она решила уйти с насиженного места среди густых сорняков. Вставая со своей лежанки, неожиданно для себя, она заметила ватагу ребят разнополого возраста шедших в её сторону. Тропинка по бурьяну вела их прямо к её укромному месту, поэтому она быстро сигану...
Солнце трудно пробивалось сквозь задвинутые шторы. Я перевернулась на бок и уткнулась носом в шерсть:- Свали отсюда, Жирдяй! – крикнула я на своего рыжего кота. Его кличка действительно Жирдяй. Он обиженно мяукнул и спрыгнул с кровати.- Собирайся, опоздаешь! – снизу прокричал мне отец.- Уже собрана! – прокричала я сонным голосом куда-то в пустоту.Спустив ноги с кровати, и нащупывая пальцами ног тапочки, я продолжала спать. На автомате зашла в ванную, умылась и взгля...
…..Она лежала на диване, широко раскинув ноги в стороны . Старый халат задрался выше пояса, обнажив пухлый живот и рыжий, волосатый пах…. Костя давно наблюдал за тетей Сашей, как только началась свадьба. Она была самая веселая, громко смеялась, говорила смешные тосты и пила до дна. Потом с нею пошел на улицу дядя Семен, «покурить и освежиться». Мальчик незаметно пошел за ними. Взрослые зашли в беседку за домом и стали целоваться, дядя Семен завалил тетю Сашу на скамейку.-...